Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

Кинну же сперва показалось иначе – и без того гудящая, ровно с жестокого похмелья, голова, казалось, едва не лопнула от мгновенно усилившейся боли.

Сторонних наблюдателей же не оказалось – поэтому как побелело на миг жесткое, недоброе лицо Эхтайнна-лекаря, видеть никто не мог.

«Вой метели в черной вышине стертого круговертью неба.

Подкрашенный розовым и алым снег, что, точно траву, равнодушно подбирает губами вороной конь. Беспомощно вскинутая рука – не то в попытке запоздало защититься, не то в не менее бессмысленном последнем порыве душевной теплоты:

– Hein te21…

Черное, белое, алое… снеговая белизна, резкие неживые черты – чужие, незнакомые. Алый росчерк на острой скуле, кровь черным озерцом в сложенных чашей ладонях. Холодный взгляд. Волчьи тени за спиной. Тени не спешат. Тени ждут. Это не их добыча. Добыча покидает мир живых с безумной улыбкой – воздаяние справедливо»

– Э-э-энкрэйх! – выругался целитель, отдергивая руку, точно от раскаленной печки. – Ну и скверно же ты вляпался, лорд!

– Знаю, – буркнул Кинн. Голова… ну не то, что прошла – но перестало казаться, что она вот-вот треснет, как гнилой орех в кулаке великана.

– Знает он, – не удержался от шпильки врачеватель. Клокочуще вздохнул – не знал его нынешний подопечный. Куда ему! Он же разбил этот флакон. И как же хорошо, то разбил…

– А ты храбрец, лорд. Настоящий. Это я не про твои подвиги, а что сюда явился, – Эхтайнн поскреб остро подпиленным ногтем засохший в кровавых брызгах осколок, брезгливо отряхнул руку и, завернув все снова в лоскут, швырнул улики в ярко пылающий очаг камина.

– Чего это? – Кинн вскинулся. – Что за доблесть такая – расписаться в собственной неспособности с самим же собою сладить? Да только… я бы, может, и сладил – но это долго выйдет. А мне надо – быстро. И так сколько времени потерял, как идиот.

– В том и доблесть, – покачал головой Эхтайнн, неожиданно смягчая тон. – Не биться полоумной птицей в слюдяное оконце, а найти то, что открыто. Признать, что чего-то сам не можешь – таким, как ты, невыносимо – вижу. Через то и попал. Не отрицай, я же сказал – вижу!

– Я не собирался отрицать, – Кинн пожал плечами. – Только восторга во мне от того не прибавится. Ишь ты – видит он. Не томи, лекарь, чего ты там еще… видишь?

– Много чего, – рыжекудрый неопределенно покрутил кистью руки в воздухе. – Всякого. Ты вот явился от похмелья этой самой треклятой «мертвой лозы» лечиться? Так вот слушай сюда – если думаешь, что я тебе отвару какого дам, чтоб голова не болела, да спалось нормально, и ты с миром пойдешь, так не будет того. То есть отвару – сделаю, конечно. Но с миром не отпущу, не надейся. Отваров-зелий же штук пять разных, если точнее, придется исхитриться сделать. И потом исхитриться тебе их в нужное время выдать. Вот поэтому дня на три тут, в целительских покоях, я тебя, лорд, пожалуй, запру. Ты что ж думаешь – скатившись с горки вниз, вверх так же легко и просто влезать?

– Ничего я уже не думаю, – мрачно изрек Кинн. – Язва ты, лекарь Эхтайнн. Где тебя лайин Айду только откопала?

– Сам пришел, если помнишь, – Эхтайнн чуть дернул бровью, не меняясь в лице.

Это была правда. Эхтайнн недавно стал лекарем при королевском дворе – до того он потихонечку занимался своим ремеслом где-то в южных горах. «Сам пришел» он с войском к Сизому морю, где его величали попросту – лекарь Эхто. Там же и был замечен принцессой, командовавшей тогда всеми лекарями и магами восточногаэльского воинства. Почему-то рыжий грубиян и нахал Эхтайнн тут же поддержал наследницу, и незаметно оказался ее правой рукой и вторым голосом в вопросах организации лекарской ставки – ну а после завершившейся войны остался при дворе. Старший лекарь – тот был как раз тишайшим и добрейшим созданием – отнесся к новому целителю вполне благосклонно. Видимо, дело было в том, что руки у нового врачевателя были едва ли не золотые, а талант – ровно Нааннэ Исцеляющей пожалованный напрямую.

Собственно, несколько своеобразный характер его оттого никто особо и не замечал – какая разница, как выглядит и что именно говорит целитель, если его зелья и советы в самом деле спасают самых, казалось, безнадежных?

– Ты чего бычишься, лорд? Я тебя что, как напакостившего мальчишку, ругать, думаешь, примусь? – поинтересовался лекарь, звеня склянками у себя на столе.

– Три дня жалко, – огрызнулся лорд Нэйт. – А уж крепче, чем меня дома могут приложить, еще никто не сподобился обругать… так что не пугай ежа седалищем, лекарь.

– Ругать я кого-то ругаю, только когда это на пользу лечению идет. Но с этим ты, я подозреваю, справляешься сам – обругать себя. Но три дня здесь и ни шагу за порог – это мое последнее слово. Мертвая лоза – это еще полдела… а вот что тебя до нее довело – это уж…

– А вот это – только мое дело.

– Ага, три раза! Впрочем… как хочешь. У тебя цель какая сейчас?

– Какая… врага найти. Кровью его право мести залить. Для этого в здравом уме быть надо.

– Верно говоришь, – кивнул лекарь. – И лучше поздно такой светлой мыслью голова твоя был озарена, чем вовсе никогда… в метель за смертью ходил?

– Да.

– «Мертвую Лозу» где взял?

– Хитра, что ли, наука?

– Да не хитра… я о том, что сам ты ее смешивал – или тебе ее настоящий зельевар сделал? Это важно.

– Второе. Я не знаток таких хитростей.

– Эх! С одной стороны – славно, что не. С другой – не очень… – Эхтайнн почесал кончик носа. Отмерил из темной широкогорлой склянки серебряной ложечкой какого-то порошка в чашу весов. В другую бросил тонкую многогранную пластинку. Весы закачались, подрагивая медными чашками и шелковыми нитками перетяжек. Еще пара пылинок порошка упало с ложки в чашу. Эхтайнн поверх выровнявшихся весов глянул коротко на пациента. Тот ожидаемо спросил:

– Это почему еще?

– Да потому, что если варено кем-то не глупее меня – то сильнее она получается во сто крат… Этого и не хотелось бы!

– Я не думаю, что тот зельевар тебя глупее, – честно сказал Кинн.

– Кто?

– Зачем?

– Убить хочу, – лекарь произнес это абсолютно спокойно. Таким тоном сообщают о, скажем, желании совершить конную прогулку или съесть кусок пирога. – Не сейчас, потом… тебя вот в чувство приведу и как-нибудь на досуге займусь.

– Этого я и боялся, – покачал Кинн головой. – Мужик тот мне никто, но знаешь, как-то после таких слов сообщать его имя – не слишком красивый поступок. Он мне дурного не сделал…

– Сделал, – очень резко и зло бросил целитель. – Ты что, дурак, а?

– Насильно в меня эту дрянь никто не вливал, – Кинн пожал плечами.

– Он тебе ее предложил. Это раз. Два – у меня тоже, знаешь ли, принципы и клятвы. Никто не свят, никто не идеален, лорд – как никто не может быть свободен от гейсов, единожды наложенных. Так что не дури. Лучше скажи, я же все равно узнаю… Такого умника непременно нужно убить. Непременно.

Последнее слово он выделил, особо надавив – точно плечом на тугую дверь.

Кинн подумал немного – в голове точно весы качали медными чашками, подрагивая шелковыми нитями перетяжек – и наконец сообщил:

– Горожанин один, прозываемый Безбожником.

Эхтайнн длинно, заковыристо выругался, Кинн не понял, почему – то ли тот оказался лекарю знаком, то ли просто – выражая свое отношение к предмету разговора он это выдал.

Разговор разговором, а меж тем руки рыжекудрого властителя склянок, разноразмерных чаш и разных непонятных инструментов из кости, серебра, стали и золота были заняты делом – что-то смешивали, растирали, прогревали и снова смешивали, отмеряя с истовой придирчивой точностью. В каждом движении сквозило настоящее призвание – это даже измученный событиями недавних дней Кинн видел явственно.

Наконец, лекарь удовольствовался полученным составом, поместил зародившуюся в тонкой керамической чаше субстанцию в узкогорлую емкость, плотно укупорил, встряхнул несколько раз, что-то про себя отсчитывая – и отставил в сторону.

– Так, половина первого состава почти готова… а сейчас руку давай! – велел Эхтайнн, вооружаясь какой-то странной длинной штуковиной и плоской каменной чашкой. – Посмотрим, насколько ты собственную росу жизни успел испоганить.

Кинн бестрепетно протянул руку – «да не ту, левую